Из Константинополя, что пал под натиском турок, я принесла в Москву не только титул и реликвии. Принесла память о величии Второго Рима, который теперь должен был возродиться здесь, среди снегов и лесов. Мой брак с Иваном Васильевичем был не просто союзом двух людей — это был союз двух судеб. Его держава, крепкая и суровая, жаждала не столько моего золота, сколько права называться наследницей империи.
Здесь, в теремах Кремля, который я видела растущим под руководством итальянских мастеров, я наблюдала, как рождается новая государственность. Как из разрозненных княжеств собирается единая Русь, сбросившая, наконец, ордынское иго. Я привезла с собой не только двуглавого орла для герба, но и сложный церемониал двора, и мысль о Москве как о Третьем Риме. Мой сын Василий и внук Иван, прозванный Грозным, взрастали уже в этой идее — что их власть осенена древней святостью павшей Византии.
Видела я, как крепнет самодержавие, как боярская дума теряет прежнюю силу, а князья присягают на верность единому государю. Это была моя тайная победа: дух Восточной Римской империи, ее идея священной власти государя, пустила корни в северной земле. Порой, глядя на суровые лица московских вельмож, я вспоминала блеск и интриги константинопольского двора. Здесь все было иначе — проще, жестче, но в этой простоте была та самая сила, которой не хватило моей погибшей родине.
И когда я смотрю теперь, уже из глубины веков, на дело рук своих потомков, я понимаю: Византия не исчезла. Она лишь облеклась в новые, непривычные одежды, чтобы продолжить свою историю под куполами московских соборов.
